Кладбище роверов

Забор

Попутный борт высадил его у развилки и ушёл. Рен смотрел, пока огни не стали точкой. Потом поднял мешок и пошёл по дороге.

В мешке лежали старые перчатки, бумажная карта и три пропуска с вышедшими сроками. Пропуска были на разные станции, ни одна не повторялась. Карта вся была в карандашных точках, у каждой пересадки и каждого порта. Рядом с точками стояли сроки: двое суток, неделя, четыре дня. Дольше месяца не было ни одного. Ещё в мешке лежал свёрток в тряпке. Рен не трогал его с последней пересадки.

Забор появился раньше всего остального. Сетка в два человеческих роста, столбы, поверху лента без тока. На воротах висела эмблема службы. Краска сошла, половину знака съела ржавчина, но Рен узнал его, как узнают почерк.

За сеткой стояли машины. Ряды уходили к низкому солнцу, и конца им не было видно. Вездеходы, тягачи, санитарные будки. У одних сняты колёса, у других не было трансмиссии. Ветер ходил по пустым кабинам и гудел в них, как в бутылках.

У ворот на складном стуле сидел человек в куртке службы. Куртка была ему велика. Между колен стоял термос.

— Ты Рен?

— Да.

— Долго добирался.

— Письмо шло за мной пять станций. А борта ходят как хотят.

Человек налил кофе в крышку термоса и протянул. Кофе был станционный, вчерашний, горький. Рен выпил и вернул крышку.

— Ты числился в полевых, — сказал человек. — Из тех, кого я смог найти, ты единственный, кто ответил.

— Я не отвечал.

— Ты приехал.

Рен промолчал.

— Я последний, — сказал человек. — Подразделение закрывается в конце месяца. Бумаги подписаны, люди разъехались. Остались я, канал приёма и архив вызовов.

— Архив тех, которых корпорация не берёт, — сказал Рен.

— Всё верно, — ответил человек.

— Спасение выходит дороже спасённого, — сказал Рен. — Вызов закрывается, дрон рапортует: «Поиск прекращён».

— Да, именно так, — сказал человек.

— А если поехать?

— Не запрещают. Им всё равно. Поедешь без их статуса, они не должны ни тебе, ни тому, кого найдёшь. Не платят.

Рен кивнул. Он смотрел не на человека, а за сетку.

— Сколько там машин?

— Не считали. Вывозить дороже металла. Свалка почти ничья.

— Что-нибудь на ходу?

— Я не нашёл.

— Значит, соберу.

Человек посмотрел на его руки, потом на мешок.

— Ты умеешь?

— Раньше получалось.

Ворота были заперты. Человек достал ключ и протянул, не вставая.

Рукоять шла туго. Створка поползла по рельсу со скрипом и открылась ровно настолько, чтобы пройти боком. Рен налёг ещё. Створка отъехала до упора.

Он закинул мешок на плечо. Закрывать ворота не стал.

— Ключ оставь в замке, — сказал человек за спиной.

Рен оставил.

Первая же машина стояла без кабины. Он прошёл мимо, провёл перчаткой по борту, холодному и шершавому, и пошёл дальше по ряду.

Шесть экипажей

Три дня он ходил по рядам и ничего не трогал. Ночевал в первой кабине с целыми стёклами. Консервы диспетчер оставлял у ворот, не заходя внутрь.

На четвёртый день Рен выбрал шесть машин.

Первая стояла в третьем ряду, длинная, с ровной палубой и цельной кабиной. Двигатель у неё сгорел, а корпус был в неплохом состоянии. Он снял панель над реактором. Защита внутри была чистая, прокладки свежие. Видимо, кто-то поменял их перед последним выездом. На двери была надпись «Бригада 4». В держателе у панели осталась чашка с отбитой ручкой.

Вторая стояла в шестом ряду. Приводы и шарниры-суставы у неё были целы. С внутренней стороны двери скотчем приклеен календарь, дни месяца зачёркнуты до двенадцатого. Дальше пустые клетки. Рен смотрел на них дольше, чем на шарниры.

В восьмом ряду нашлась третья. Приёмник с пеленгатором сидел в раме, а в углу рамы торчало фото. Двое на фоне скалы. Лицо одного выцвело добела, второй держал его за плечо. Рен снял раму целиком и вместе с фото.

Четвёртая была самой старой. Автомат и силовую панель он снял с неё. На крышке маркером написано: «До остывания не трогать.» Контакты были старого образца. Подогнать их можно было только самодельным переходником, и после доработки автомат щёлкал на полтакта позже, чем нужно. Рен прислушался, подумал и решил, что сойдёт.

На пятой машине была лебёдка. Имя на двери: САВЕЛЬЕВ. Крюк на барабане с одной стороны затёрт до блеска. Трос оранжевый, почти целый.

Шестая стояла в самом конце ряда, у сетки. Ни имени, ни чашки, ни календаря, ни фото. Кто-то разбирал эту машину давно и очень аккуратно. В нише под приборным щитком остался один блок в кожухе. Рен вынул его, обернул ветошью и уложил в ящик из-под инструмента. Закрыл крышку. В эту машину он больше не заходил.

Потом прошли две недели. Он резал, варил, ставил заплаты. Блоки тащил к первой машине её же лебёдкой. Корпус обрастал железом с разных машин. Оранжевая полоса вдоль борта теперь состояла из нескольких оттенков: у кабины оранжевая, у кормы выгоревшая до жёлтого.

Диспетчер носил кабели, охлаждающую жидкость, консервы. Ставил у ворот и уходил. Один раз пришёл посмотреть, постоял у кормы, ничего не сказал.

В последний вечер Рен нашёл банку оранжевой краски и кисть. На левой двери нарисовал знак с ворот. По памяти, левый край вышел кривой. Поправлять не стал.

Реактор прогревался долго. Красным, потом жёлтым, потом вышел на белый. Магнитные суставы ожили, и гул прошёл по корпусу, по сиденью, по ладоням на руле. Загорелся один янтарный индикатор. Остальные молчали.

Ящик с ветошью стоял рядом на сиденье. Рен пристегнул его ремнём.

Шеврон

Реактор отгудел и ушёл на холостой. В кабине стало тише. Только остывающий металл щёлкал где-то под полом, отсчитывая секунды.

Рен сидел с руками на коленях. Диспетчер ушёл от ворот, и с места водителя было видно только забор и ряды машин за ним.

Он достал свёрток. Размотал тряпку.

Шеврон был потёртый, с рваным краем и выцветшей вышивкой. В верхней кромке люверс, в нём обрывок шнура. Нитки на изнанке расползлись, но держались.

Напарник вешал его под потолок, перед лобовым стеклом. Каждый раз узел выходил не по центру, и шеврон висел с наклоном, левым краем вниз. Рен каждый раз поправлял, и напарник каждый раз говорил: «Оставь. Так лучше».

Рен нашёл в ящике над щитком моток шнура. Продел новый конец в люверс, завязал и закрепил на крюке под потолком.

Шеврон качнулся и повис левым краем вниз.

Рен посмотрел на него. Поправлять не стал.

— Ну что, старушка, — сказал он.

Суставы отозвались низким гулом, тихо и коротко. Больше ничего.

Он взял ящик с пассажирского сиденья. Снял ремень, откинул крышку, развернул ветошь. Блок лежал в кожухе, потёртом по углам. Серийника на нём не было. Только три разъёма сбоку и одна царапина вдоль корпуса.

Ниша под щитком была по размеру. Рен вставил блок. Один разъём вошёл сразу. Второй пришлось подпилить. Третий встал на место с щелчком, будто его ждали.

Экран над щитком мигнул. Янтарный свет прошёл по стеклу и собрался в строку:

«МАТВЕЙ РЕН. ПИТАНИЕ: НОРМА. БЛОКОВ РАЗНЫХ ПОКОЛЕНИЙ: ШЕСТЬ. СОВМЕСТИМОСТЬ: ЧАСТИЧНАЯ.»

Рен прочитал и ничего не ответил. Только поднял глаза: строка висела на месте, как ждала. В голове возник вопрос без ответа: откуда блок знает его имя?

Через несколько секунд пришла вторая.

«АВТОМАТ ОТСТАЁТ НА 0,4 СЕКУНДЫ.»

— Знаю, — сказал Рен.

«ПРИ НАГРУЗКЕ РАЗНИЦА ВЫРАСТЕТ.»

— Знаю.

Экран молчал. Рен посмотрел на него ещё немного. Потом взял термос, который диспетчер оставил у ворот. Кофе в нём остыл.

Под потолком шеврон качнулся от гула реактора, замер и снова качнулся.

— Сообщения?

«ТИХО.»

— Если что-то придёт, буди.

Экран помолчал.

«ДА.»

Рен откинул сиденье и закрыл глаза. Шеврон ещё качался под потолком.

Вызов

Янтарная строка загорелась в темноте и держалась, пока он не открыл глаза.

«МАТВЕЙ РЕН. СИГНАЛ.»

Рен сел. Шея затекла. Шеврон под потолком качался в такт гулу реактора.

— Откуда?

«КАНАЛ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ. ПЕРЕАДРЕСОВАН ИЗ АРХИВА.»

Экран перестроился. Сверху стояло: «ОБНАРУЖЕН СИГНАЛ БЕДСТВИЯ». Ниже шли координаты и ровный тон на одной частоте, без текста и без голоса. Три удара, пауза, снова три. Звук был слишком чистый, будто проведён по линейке.

Через пять секунд под ним выползла вторая строка, красная, мелким корпоративным шрифтом.

«ПОИСК ПРЕКРАЩЁН.»

Радио щёлкнуло.

— Рен?

— Слышу.

Голос диспетчера шёл из вагончика у ворот. В окне вагончика горел свет, Рен не замечал его раньше.

— Видишь, что пришло?

— Вижу.

— По регламенту вызов закрыт. Я обязан это сказать.

— Сказал?

— Сказал.

Пауза. Шорох бумаги.

— Он приходит регулярно. Закрывают, а он приходит снова. Три недели, и никто не поехал.

— Далеко?

— Часов тридцать ходу по старой трассе. За заброшенной заправкой там никого нет.

Рен достал из мешка бумажную карту. Развернул на колене, нашёл карандаш и поставил точку. Точка легла у самого края листа.

«ДО ТОЧКИ: СЕМЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ КИЛОМЕТРОВ. ЗАПАС ХОДА: ХВАТАЕТ. ОБРАТНО БЕЗ ПОДЗАРЯДКИ: НЕТ.»

Рен посмотрел на цифру. Потом на шеврон. Потом снова на цифру. Говорить ничего не стал.

Названия роверам он придумывал всегда. Безымянная машина оставалась грудой железа, а ехать в груде железа двое суток не очень приятно. Представил, как ровер выглядит снаружи: кабина впереди, кузов сзади, шесть колёс. Передние лапы вышли длиннее.

«Паук». Первое, что приходит в голову. «Арахна». Из той же книжки, которую в школе всех заставляли читать на уроках литературы. Ткачиха вызвала богиню на спор и сплела гобелен лучше. Но богиня разорвала её полотно и сделала её пауком до конца времён. Рен оценил имя. История заканчивалась наказанием. Слабо вдохновляет.

Из той же книжки вспомнилась другая история. «Ариадна». Нить и лабиринт: кто идёт внутрь, выходит по нитке. Он поднял голову. Ряды без конца, всё одинаковое, сверху не отличить. Лабиринт, и притом готовый. Спасательная лебёдка всегда идёт с оранжевым тросом.

— Ариадна, — сказал вслух.

Он убрал карту. Взялся за рычаг.

Суставы загудели магнитами, и вибрация прошла по корпусу, по сиденью, по рулю. «Ариадна» тронулась. Он вёл её по ряду между пустыми кабинами.

Ворота стояли открытыми. Рядом, у столба, ждал диспетчер в своей куртке. Рен остановил ровер и открыл окно.

Диспетчер осмотрел машину:

— Паук, — сказал он.

— Ариадна.

— Длинно, — ответил диспетчер. — Адна. Для эфира нужны слова покороче.

Рен не стал поправлять.

Диспетчер не смотрел на него. Он смотрел на дверь.

— Это корпоративный знак, — сказал он. — Строго говоря, тебе его носить нельзя.

— Строго говоря, у меня и статуса нет.

— Вот именно.

Диспетчер отступил на шаг. Руки он держал в карманах.

— Как понял? — спросил он, фразой переговоров в эфире.

— Слышу.

Диспетчер кивнул. Потом отвернулся и пошёл к вагончику, не оглядываясь. Свет в окне горел, пока Рен не выехал на дорогу.

«Адна» вышла за ворота. Колея под колёсами была ровная, слишком ровная для брошенной дороги. Кто-то по ней ещё ездил.

В динамике ровно, без пауз, шёл тон: три импульса, пауза, три импульса. На третьем круге в эфире щёлкнуло, и пропал голос вагончика. Экран написал:

«КАНАЛ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ: НЕТ СВЯЗИ.»

Дорога

На вторые сутки старая трасса кончилась.

Заброшенная заправка осталась позади: ржавые колонки, ни одного огня. Дальше асфальт ушёл под песок, и колея упёрлась в низину. Дно её когда-то было руслом реки. Корка сверху держалась, а под ней лежала жидкая глина.

Первые двести метров «Адна» прошла на скорости. Потом колёса стали проваливаться. Суставы загудели, реактор потянул тон вверх. Рен убавил газ и взял правее, где корка казалась темнее. Не помогло.

Склон на той стороне был не крутой, но длинный. Колёса разбрасывали грязь во все стороны. Оранжевая полоса на борту покрылась слоем бурой глины.

Монитор выдал:

«ПРИВОД: НЕ ХВАТАЕТ ЗАРЯДА.»

— Знаю.

«МОЖНО ОБЕСТОЧИТЬ: ФАРЫ, ОБОГРЕВ СТЁКОЛ, ПЕЛЕНГАТОР. ВСЁ ВМЕСТЕ: ХВАТИТ.»

— Как мы без пеленгатора?

«ТОЧКА ЗАДАНА. ПЕЛЕНГ НУЖЕН ТОЛЬКО БЛИЖЕ.»

Рен посмотрел на указатель заряда. Потом на склон. Потом на шеврон, который качался под потолком.

— Снимай.

Фары погасли. Стёкла сразу запотели по краям. Сигнал аварийного маяка из динамика, который шёл всё это время, оборвался на середине.

Колёса схватились. «Адна» поползла вверх, медленно, с натугой, но поползла. Рен вёл её зигзагом, обходя тёмные пятна. До гребня оставалось метров сорок.

Что-то тревожно щёлкнуло в кабине.

Не громко. Где-то справа за сиденьем, там, где стояла старая силовая панель. Щелчок пришёл на долю секунды позже, чем должен был, догадался Рен. Привод просел сразу, а потом ток пропал совсем.

Машина встала.

Склон потянул её назад. Рен вдавил тормоз, и «Адна» проехала вниз метра два, оставив в глине две борозды. Остановилась. В ушах стоял гул, а на экране светилась фраза.

«АВТОМАТ СРАБОТАЛ.»

Рен выдохнул.

— Да. Вот этого как раз не хватало...

«ПРЕДУПРЕЖДАЛА.»

— Предупреждала, — согласился он.

Рен ткнул в панель. Тока нет, ни одного огонька, кнопки не работают. Потом встал, откинул кожух справа и достал фонарик из мешка.

Крышка автомата была тёплая даже сквозь перчатку. Маркер на ней стёрся, но надпись читалась: «До остывания не трогать.»

— Сколько?

«ДВАДЦАТЬ МИНУТ.»

Привод отключился вместе с главной цепью, но реактор работал. Гул шёл ровно, без натуги, и весь ток уходил в батарею. Указатель заряда, сидевший на цепи аккумулятора, медленно набирал цифры. Рен смотрел на него каждые две-три минуты, как смотрят на часы в приёмной. Потом отворачивался. Потом смотрел снова.

Снаружи подул ветер и принёс пыль. «Адна» скрипнула правым передним суставом. Звук был пронзительный, сухой, и Рен положил ладонь на приборный щиток, как кладут на шею лошади.

— Ещё немного, старушка.

Сустав ответил тише.

Когда двадцать минут вышли, он встал. Крышка была тёплая, руку можно было держать без риска обжечься. Рен открыл её, нашёл тумблер сброса. Нажал. Щёлкнуло. Панель на двери мигнула, зажглась одним огнём, потом вторым, потом третьим и полностью ожила.

«ЗАПАС: ХВАТАЕТ. ОБРАТНО: ПРОГНОЗ ХУЖЕ.»

— Хуже, чем было?

«ХУЖЕ.»

Рен кивнул. Он вернул кожух на место, закрепил защёлку. Потом включил пеленгатор. Тон вернулся в динамик, три импульса и пауза.

Он включил фары и тронулся. Склон теперь поддавался легче: мощность выросла, аккумуляторы подзарядились.

На гребне он остановил ровер. Ненадолго. Достал термос, допил остатки. Кофе был холодный, горький, станционный.

Потом поехал дальше.

Собеседник

К маяку он вышел под утро.

Пеленгатор сначала показывал его как направление, потом появился звук пеленга. Потом из-за гребня показалась мачта с двумя тарелками, рядом будка из серых блоков, солнечные панели, покрытые пылью. Под мачтой моргал янтарный маяк.

Экран написал:

«ИСТОЧНИК: ЗДЕСЬ. КОРПОРАТИВНЫЙ СТАТУС: ПОИСК ПРЕКРАЩЁН.»

— Вижу.

Он заглушил двигатель, оставил реактор работать и вышел. Ноги затекли. Дверь будки открылась, и на пороге появился старик в вязаной шапке и куртке, похожей на ту, которую носит диспетчер. В руках он держал две кружки.

— Ага, — сказал он. — Я так и думал.

— Ранены?

— Нет.

— Пища? Вода?

— Всё есть, — ответил старик.

Рен всё равно заглянул в будку. Койка, плитка, консервы. Реактор в углу работает.

— Тогда кто вызывал?

— Я. — Старик протянул ему кружку. — Чай. Настоящий, не станционный.

Рен взял. Чай оказался горячий и сладкий.

— Честно говоря, — старик сел на ступеньку, — я знал, что служба не поедет. Меня там в чёрный список внесли за ложные вызовы. Значит, приедет кто-то вроде меня.

— Вроде вас?

— Кому не всё равно. — Он посмотрел на ровер. — Ты на этом? Сам собирал?

— Сам.

— Неплохо, — похвалил старик.

— Что это за станция?

— Ретранслятор. Раньше держала связь на всём секторе, теперь у корпорации спутники. Списывать дороже, чем держать, так что работает. Меня на ней забыли. Контракт на обслуживание никто не расторгал, я и присматриваю. Каждый день фиксирую цифры. — Он кивнул на будку. — Никто не читает.

— Зачем аварийный маяк включили?

— Радиостанция сгорела три недели назад. Тихо стало. Мне тишина нравится, но оказалось, что не настолько. — Старик отпил из кружки. — Он у меня один, этот маяк. Умеет только кричать «помогите».

Рен молчал.

— Ты не сердись, — сказал старик. — Ты же ехал. Долг выполнил.

— Двое суток ехал.

— Вот.

На экране ровера Рен через окно увидел строку, которая обновилась сама:

«КОРПОРАТИВНЫЙ СТАТУС: ПОИСК ПРЕКРАЩЁН. ФАКТИЧЕСКИЙ: ПОИСК ЗАВЕРШЁН.»

Он еле заметно усмехнулся.

Старик посмотрел на левую дверь, на светлую краску знака.

— Ты же всё-таки из службы?

— Нет.

— А знак?

— Сам нарисовал. Был в службе, — поправился Рен.

— Ну ты и реликт, — сказал старик с уважением, как говорят о добром знакомом.

Рен промолчал. Но слово запало в душу.

У старика была своя солнечная панель, да ещё и реактор. Рен подключил к ним ровер на шесть часов. Пока шла зарядка, они сидели на ступеньке, и старик говорил. Про погоду на трассе, про то, как отказал приёмник, про соседа, который жил тут когда-то, уехал и больше не писал. Рен слушал. Только один раз сказал: «Угу».

ИИ ровера доложил на экране:

«ЗАПАС: ХВАТАЕТ. ОБРАТНО: ХВАТАЕТ.»

Рен поднялся. Достал из ящика две переносные рации. Он недавно нашёл их на свалке роверов, обе рабочие.

— Держите. Добьёт до диспетчерской, откуда я стартовал.

— Там кто?

— Человек. Ему тоже не с кем общаться.

Одну рацию он вложил старику в руки. Тот повертел её, нашёл кнопку, нажал и отпустил.

— Аварийный маяк включать не преступление, — сказал Рен. — Но когда хочется поговорить, лучше использовать это.

Старик промолчал. Потом кивнул и поправил шапку.

Рен ехал обратно почти двое суток. Дважды ловил себя на том, что улыбается: «реликт», и один раз машинально прикрыл лицо ладонью, как будто кто-то мог увидеть.

Ворота стояли открытыми. В окошке вагончика горел свет. Рен остановил ровер, вышел и постучал в дверь.

Диспетчер открыл не сразу. Куртка на нём всё так же висела мешком.

— Что там?

— Ложный вызов.

— Ложный?

— Человеку скучно.

Диспетчер ничего не ответил. Рен протянул ему рацию. Тот взял, посмотрел на неё, потом на Рена.

— Включи.

Он нажал на кнопку. Шипение, помехи. Потом сквозь них, далеко и нечётко:

— Алё? Есть там кто?

Диспетчер стоял с рацией в руках. Он поднёс её ко рту и нажал.

— Есть.

Рен не стал слушать дальше. Он вернулся к роверу, достал из ящика скребок и подошёл к левой двери. Краска сошла легко. Оранжевая стружка свернулась и упала в пыль, левый край знака держался дольше всех. Потом сошёл и он. На двери остался светлый шрам.

Диспетчер увидел это через окно и отвернулся.

Рен сел за руль. Ровер тронулся. Шеврон под потолком качнулся, замер и качнулся опять.

— Адна, значит, — вслух подумал он.