Кислородные маски
Это было давно. Рен тогда был сильно моложе. Потом были другие вызовы, другие планеты, другие капсулы, и многие из них он забыл. Этот — нет.
Потерянный курс
Сначала была тишина.
Не та, что бывает в пустой комнате. Другая. Когда всё, что гудело, перестаёт гудеть разом: вентиляция, насосы, навигационный блок над головой. Остаётся только звон в ушах, и тот затихает.
Ремни держали Раду Сен в кресле. Кресло стояло под углом, которого в капсуле быть не должно.
Она открыла глаза. Аварийные лампы горели вполнакала. Иней на иллюминаторе в этом свете казался тёплым. Но он не был тёплым.
— Отчёт, — сказала Рада.
Голос в маске прозвучал глухо, как из-под одеяла. Маски они надели ещё на спуске, когда капсула начала травить воздух. Так требовал протокол.
Никто не ответил. Потом справа щёлкнула пряжка.
— Живой, — сказал Марк Иль. — Кажется.
— Ян.
— Здесь. — Пауза. — Здесь я.
— Сэла.
Сэла Нур ответила не сразу. Рада повернула голову. Сэла сидела, наклонившись вперёд, и держала ладонь у края маски, у самой скулы. Потом опустила руку.
— Здесь.
Сэла уже отстёгивалась. Она достала из нагрудного кармана фонарик и пошла по кругу, держась за поручень. Светила каждому в визор, смотрела в зрачки. Марк поморщился. Ян не моргнул, и она посветила ему второй раз.
— Ян.
— Нормально всё.
— Скажи, какой сегодня день.
Ян сказал. Сэла кивнула и пошла дальше.
Где-то в кабине тихо шипело. Рада решила, что это распределитель.
Марк открыл панель жизнеобеспечения быстрее, чем Рада успела сказать, что пора. Пальцы в перчатках не слушались, и ему пришлось снять правую.
Экран над панелью ожил не с первого раза. Мигнул, погас, загорелся снова.
«АВАРИЙНЫЙ ЗАПАС КИСЛОРОДА: 00:38:42.»
«ТЕМПЕРАТУРА КАБИНЫ: МИНУС ОДИННАДЦАТЬ.»
«ОСНОВНОЙ КОНТУР: НЕРАБОТОСПОСОБЕН.»
Марк смотрел на цифры и молчал. Потом надел перчатку обратно.
— Основной контур — всё, — сказал он. — Видимо, повреждение при ударе. Маски подключены к аварийным баллонам. Баллоны идут в общий распределитель, от него к каждой маске с отдельным регулятором.
Он постучал по корпусу под своим креслом. Там торчал маленький вентиль с белой риской.
— Тридцать восемь минут — это до чего? — спросила Рада.
— До того, как в маски перестанет идти кислородная смесь.
— А потом?
Марк не ответил.
Ян не смотрел на экран. Он смотрел вверх, на навигационный блок. Блок был тёмный, только в углу горел один красный огонёк. Ян нажал сброс. Огонёк погас и загорелся снова. Ян нажал ещё раз.
— Я проверял, — сказал он. — Дважды. Коррекция была правильная.
— Потом, — сказала Рада.
— Мы ушли на сорок градусов. Я должен был заметить.
— Ян. Потом.
Он убрал руку от блока. Положил её на колено. Пальцы ещё какое-то время двигались, будто продолжали нажимать.
Рада включила аварийную частоту. Эфир был пустой и шершавый, как песок.
— Говорит аварийная капсула, бортовой номер два. Четыре человека на борту. Жёсткая посадка. Основной контур жизнеобеспечения отказал. Кислород на тридцать восемь минут. Координаты передаю маяком. Приём.
Шум помех в эфире.
Она повторила. На середине второго раза Марк повернулся к ней, и она поняла, что говорит слишком быстро. Замедлилась.
Шум. Потом щелчок.
— Капсула два, слышу вас. — Голос был мужской, спокойный, немного сонный, как у человека, которого разбудили, но который и во сне не спал по-настоящему. — Спасательная служба. Маяк ваш вижу. Повторите по людям.
— Четверо. Все в сознании. Раненых нет.
— Это хорошо.
— Когда вы будете?
Пауза.
— Корабль недалеко, он видел, как вы падали, — сказал голос. — Подойти к вам не можем. Вы в закрытой зоне, по протоколу корабль туда не садится. Сядет за периметром. Дальше к вам поедет ровер.
— Сколько ему ехать? — спросил Марк. Громко, через всю кабину, хотя микрофон был у Рады.
Пауза была короче, чем первая. Но была.
— Передаю им информацию. Держите эфир открытым. И экономьте воздух: говорите меньше. Отбой.
Рада отпустила кнопку.
Несколько секунд в кабине никто ничего не говорил. Потом Ян выдохнул. Длинно, с дрожью, и маска у него на секунду запотела изнутри.
— За нами идут, — сказал он.
— Похоже на то, — сказала Рада.
Сэла сидела, прислонившись затылком к переборке. Глаза у неё были закрыты. На ремешке её маски, у виска, белел кусочек пластыря с фамилией. Маркером, крупно: НУР. Каждый подписал свою, чтобы не путать.
Рука Сэлы снова лежала у скулы.
Корабль службы сел за границей зоны в двенадцать минут пятого по универсальному времени.
Сел тяжело. Ветер бил в борт, и посадочные опоры ушли в наст глубже, чем рассчитывали. Корпус качнуло, потом выровняло. Где-то в трюме съехал ящик и ударился о стену.
Рен был уже внизу.
Он действовал без суеты. Перчатки: старые, с протёртой ладонью, новые лежали в шкафчике третий месяц. Карта: бумажная, в планшете, сложенная по квадрату. Баллоны в медицинском модуле: шесть, все полные, он проверил манометр на каждом, хотя их проверяли недавно. Крепление носилок. Крюк лебёдки, трос, стопор. Фильтры. Заряд.
На заряде он задержался.
«ТЕМПЕРАТУРА СНАРУЖИ: МИНУС ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ.»
«ЁМКОСТЬ АККУМУЛЯТОРА: ПОНИЖЕНА. ПРИЧИНА: ТЕМПЕРАТУРА.»
Цифра на запасе хода была меньше, чем ожидалось. На таком морозе аккумулятор отдаёт не всё, что в нём есть.
Рен посмотрел на цифру. Потом на карту. Потом снова на цифру.
Под потолком кабины висел шеврон. Потёртый, на шнуре, левым краем вниз. Рен протянул руку и поправил. Шеврон качнулся и сполз обратно.
— Капсулу слышал? — спросил напарник.
— Слышал.
— Тридцать восемь минут. Это у них. — Шорох бумаги, он всегда работал с бумагой, даже когда всё было на экране. — По прямой до них сорок один километр. По прямой ты не пройдёшь. Там гребни. Я тебе маршрут сбросил.
— Видел.
— Ветер усиливается.
— Понял.
Пауза.
Планету Рен знал по сводкам. Минус тридцать пять — не смертельно, если ты одет и двигаешься. Воздух здесь был, но разрежённый. Дышать им можно, но толку мало. Минуту без маски выдержит любой. Две — если не паниковать. Дальше голова отключается раньше, чем сознание успевает это заметить.
— Рен, — сказал напарник. — Ты можешь не успеть.
— Знаю.
Больше ни один из них ничего не сказал. Рен протянул руку и убавил мощность обогрева кабины. Потом ещё. Стрелка ушла почти до конца. Цифры запаса хода на экране прибавили полкилометра.
Он натянул воротник куртки выше, до самого носа. Подышал в него. Ткань сразу стала влажной.
Аппарель пошла вниз медленно. В щель над ней ворвался ветер, и вместе с ним снег, мелкий, сухой, как соль. Свет из трюма упал на наст. Дальше было всё серое.
Ровер качнулся на аппарели. Колёса подхватили грунт.
Рен посмотрел на заряд. Посмотрел на часы.
«АВАРИЙНЫЙ МАЯК: КАПСУЛА ДВА. ПЕЛЕНГ УСТОЙЧИВЫЙ.»
Ровер набрал скорость.
Через сто метров огни корабля за спиной стали размытыми. Через двести их не стало вовсе. Остался янтарный свет приборов, гул реактора и пульс маяка в динамике. Ровный, через одинаковые промежутки.
Последние минуты
Холод пришёл не сразу. Сначала он был снаружи, за обшивкой. Потом в переборках. Потом в креслах.
Иней на иллюминаторах перестал расти. Ему больше некуда было расти. Теперь он рос на визорах.
Изнутри, от дыхания. Каждый выдох оставлял на стекле тонкую плёнку, и плёнка замерзала по краям. Сначала по нижнему краю, у подбородка. Потом по бокам. Мир сужался до овала в середине визора.
Ян протёр свой перчаткой. Изнутри, конечно, не достать. Стекло стало чище снаружи, и только.
— Не трогай, — сказала Сэла. — Только поцарапаешь.
— Ничего не видно.
— Будет хуже. Привыкай.
Она говорила ровно, как на инструктаже. Голос у неё был тихий, а из-за маски приходилось прислушиваться.
— Запомните, что будет дальше, — сказала она. — Кислорода меньше, углекислого газа больше. Голова будет тяжёлая. Будет хотеться спать. Будет раздражать всё. Особенно сосед.
Больше никто не говорил. Разговор стоит драгоценного кислорода, это сказали в эфире, и все запомнили.
В кабине остались три звука. Шипение подачи. Шорох открытого эфира. И дыхание в масках.
Своё дыхание Рада слышала изнутри, через кости черепа. Чужое дыхание было слышно ушами: через маски и воздух. Марк дышал коротко, часто, как после бега. Ян неровно: два вдоха, пауза, вдох. Сэла почти неслышно.
Рада поймала себя на том, что считает. Не свои вдохи. Чужие. Она заставила себя перестать это делать. Через минуту снова поймала себя на этом.
Марк снял крышку распределителя. Под ней были четыре линии и манометр общего коллектора. Стрелка стояла ниже, чем ему хотелось. Потом он посмотрел на экран.
«АВАРИЙНЫЙ ЗАПАС КИСЛОРОДА: 00:29:15.»
— Он считает по нормальному расходу, — сказал Марк. — Мы дышим активнее нормального. Нам страшно. Значит, меньше.
— Сколько меньше? — спросила Рада.
— Не знаю. Минут на пять. На семь.
— Экономный режим.
Марк кивнул. Он прошёл по кругу, от кресла к креслу, и у каждого убавил вентиль до второй риски. Себе последнему. Шипение в кабине стало тише. Цифра на экране моргнула и выросла.
«АВАРИЙНЫЙ ЗАПАС КИСЛОРОДА: 00:41:50.»
Ян посмотрел на неё и усмехнулся.
— Вот так просто.
— Не просто, — сказала Сэла. — Сейчас станет тяжелее дышать. Не пугайтесь. Дышите медленно. Медленно, но не глубоко.
Стало тяжелее. Воздух шёл, но его было мало, и каждый вдох кончался чуть раньше, чем хотелось. Как будто кто-то закрывал дверь перед носом.
Сорок одна минута. Рада держала в голове эту цифру и вторую, которую никто не назвал. Сколько ехать роверу.
— Я могу на минимум, — сказал Ян.
Все повернулись к нему.
— На первую риску, — сказал он. — Минут на десять. Я молодой, я выдержу. Это же даст сколько-то. Марк, сколько это даст?
Марк не ответил.
— Курс потерял я, — сказал Ян. — Значит, я...
— Нет, — сказала Рада.
— Почему?
— Потому что нет.
— Это не ответ.
— Это приказ.
Ян смотрел на неё. Через замёрзший визор Рада видела только его глаза.
— Никто не решает за себя один, — сказала Сэла. — Ни ты, ни кто другой. Если что-то делаем, делаем вместе. Иначе мы тут вчетвером, но каждый сам по себе.
— Красиво, — сказал Марк.
Голос у него был нехороший. Рада это услышала и повернулась.
— Марк.
— Нет, правда. Красиво. Вместе. — Он встал. Ему пришлось пригнуться, потолок был низкий. — Вместе мы что? Будем дышать поровну, пока не кончится? А потом вместе помрём? Хорошо. Справедливо.
— Сядь.
— Ты командир. — Марк не сел. — Вот и командуй. Скажи, кому дышать, а кому нет.
Шипение. Шорох эфира. Дыхание.
Рада смотрела на него. Потом сказала, медленно, потому что говорить быстро было нечем:
— Я не знаю.
— Что?
— Я не знаю, кто продержится дольше. Я не врач. И Сэла не скажет. Никто не скажет. Я просто выигрываю время. Всё, что у меня есть, это время.
Марк постоял. Потом сел. Не потому что ему приказали, а потому что стоять было тяжело.
— Ладно, — сказал он. — Ладно.
Эфир щёлкнул.
— Капсула два. Рен.
Голос был другой, не тот, что раньше. Ниже. Спокойнее. В нём шёл фоном гул, ровный, механический, и ещё что-то, похожее на песок по жести.
— Слышим, — сказала Рада.
— Как люди?
— Все в сознании. Экономный режим. На экране сорок минут.
— Принял. — Короткая пауза. — Прямой путь закрыт. Гребни. Видимо, придётся обойти с севера.
— Это сколько?
— Немного дольше.
Марк потянулся к микрофону, Рада отвела его руку, и он сказал громко:
— Спроси его, когда он будет.
Рада не хотела спрашивать. Спросила.
— Когда вы будете?
Эфир шуршал. Песок по жести. Гул.
— Не знаю, — сказал Рен. — Не могу сказать точно.
— Почему?
— Потому что не знаю.
Щелчок. Он отключился. Не попрощался, просто отпустил кнопку.
В кабине стало очень тихо.
Потом Ян засмеялся.
Сначала тихо, себе под нос, как смеются над чем-то, что вспомнилось. Потом громче. Он сидел, обхватив себя руками, и смеялся, и маска у него запотевала, и иней рос по краям визора. Смех был неестественный. В нём не было ничего смешного.
— Ян, — сказала Рада.
Он смеялся.
Сэла отстегнулась и пересела к нему, на пол, у кресла. Положила руку ему на грудь, на середину, где шла линия подачи.
— Ян. Дыши со мной.
— Он сказал, — Ян давился, — он сказал «не знаю». Он единственный, кто... он сказал...
— Он сказал правду. Дыши со мной. Вдох.
Ян вдохнул. Смех оборвался на середине.
— Выдох. Медленно. Ещё.
Он дышал. Сэла держала руку у него на груди и считала вслух, тихо, до четырёх и обратно. Смех не возвращался. Через минуту Ян разжал руки.
— Это гипоксия, — сказала Сэла.
— Я знаю.
— Хорошо.
«АВАРИЙНЫЙ ЗАПАС КИСЛОРОДА: 00:26:08.»
Цифра шла быстрее, чем должна была. Марк это видел. Рада тоже видела. Никто об этом не говорил.
— Очередь, — сказала Рада.
Марк поднял голову.
— Каждому по три минуты полной подачи, — сказала она. — Остальные в это время на минимуме. Потом следующий. По кругу. Чтобы никто не уходил слишком глубоко.
— Нет, — сказал Марк.
— Почему?
— Потому что если я поплыву, систему держать некому. Распределитель ручной. Кто будет крутить вентили, ты? Ты не знаешь, какой куда.
— Покажешь.
— Сейчас?
— Сейчас.
— Рада. — Марк говорил медленно и очень отчётливо, как говорят с ребёнком. — Инженер должен быть в сознании. Это не я придумал.
— А решения кто будет принимать? Тоже я. Значит, и мне нельзя на минимум. Значит, Ян и Сэла. Так?
Марк открыл рот и закрыл.
Ян не слушал. Он смотрел на Сэлу.
Она сидела у его кресла, и лицо её было близко, сантиметрах в тридцати. Иней на её визоре был не такой, как у остальных. Не ровный, не по краям. Он шёл полосой, от правой скулы наискосок. Как будто изнутри туда дул ветер.
Ян протянул руку и положил перчатку на край её маски, у скулы. Туда, где она держала свою ладонь с самой посадки.
Сэла отвела его руку.
— Сэла, — сказал Ян.
Она не ответила.
— Что? — спросила Рада.
— Маска, — сказал Ян. — У неё травит маска. Вот здесь.
Марк повернулся. Посмотрел на Сэлу. Потом на распределитель. Потом снова на Сэлу.
— С посадки? — спросил он.
Сэла молчала.
— Ты знала с посадки. — Он даже не спрашивал. — Полчаса. Ты сидела тут полчаса, у тебя пропускает маска, ты нам ничего не сказала.
— Сказала бы, и что?
— И мы бы... — Марк запнулся. Слово не находилось. — Мы бы решили.
— Что решили? — Сэла подняла голову. — Как делить? Она пропускает, Марк. Единственный выход был уменьшить подачу.
— Ты не имела права. Решать одна. Ты сама сейчас... ты сама сказала. Никто не решает один.
Он был прав. Все это понимали. И Сэла понимала.
— А вы бы разрешили? — сказала она. Голос у неё сорвался, первый раз за всё время. — Вы бы мне разрешили? Яну же не разрешили.
Буря
За гребнями началось плато.
Ровное, белое, без единой тени. Днём оно, наверное, слепило. Сейчас был ветер, и он нёс по плато ледяную крошку. Крошка шла низко, над самым настом, и в свете фар казалось, что едешь по реке, которая течёт навстречу.
Она била в обшивку. Не стучала, а шуршала, плотно, без перерыва. Рен перестал её слышать через пять минут. Потом услышал снова, когда ветер сменил угол и звук стал выше.
Он посмотрел на заряд.
«ЗАПАС ХОДА: 38 КМ.»
Пятнадцать минут назад было пятьдесят. Проехал он одиннадцать.
Реактор работал ровно, на одной ноте. Только половина того, что он давал, уходила не в колёса. Она уходила в аккумулятор, чтобы тот не замёрз совсем. Аккумулятор забирал тепло и отдавал ток. Неохотно.
В кабине было холодно. Обогрев стоял почти на нуле с самого выезда. Иней собрался на нижней кромке лобового стекла и на металлических частях руля.
Он посмотрел на заряд.
«ЗАПАС ХОДА: 37 КМ.»
— Рен, — вызвал напарник. — Как дела?
— Еду.
— Капсула на связи. Тихо у них. Говорят мало.
— Правильно делают.
— Осталось меньше, чем на сорок минут.
— Понял.
Рен вёл ровер по пеленгу. Маяк пищал в динамике ровно, чуть правее курса. Он скорректировал курс.
Впереди, за плато, поднимались гребни. Он видел их только в просветах. Ветер на секунду ослабевал, крошка опадала, и вдоль горизонта вставала тёмная зубчатая полоса. Потом её снова закрывало.
Маршрут, проложенный напарником, вёл прямо через них. По снимкам недельной давности. Снимки показывали проход. Рен искал проход и не находил его. Только сугробы, высокие, с острыми козырьками.
Он посмотрел левее. Там гребень был ниже, и снег на нём лежал гладко, без козырьков. Ветер там шёл вдоль. Значит, сдувал. Значит, наст будет плотный.
Он достал из планшета бумажную карту, развернул на колене и провёл ногтем линию. Она вышла не так, как на экране. Потом сложил карту и взял левее.
В капсуле сели аккумуляторы.
Сначала погасла половина аварийных ламп. Потом мигнула вторая половина, и экран над распределителем стал тусклее. Цифры на нём едва читались.
«АВАРИЙНЫЙ ЗАПАС КИСЛОРОДА: 00:17:4...»
Последняя цифра расплылась.
— Холод, — сказал Марк. — Аккумуляторы на холоде. Они не держат.
— Что нам нужно? — спросила Рада.
— Распределитель. Маяк.
— Всё остальное?
Марк посмотрел на неё.
— Всё остальное выключай.
Марк выключил. Обогрев кресел, которого всё равно не было. Внутреннюю связь. Лампы.
Экран погас последним. Цифры исчезли не сразу, сначала стали серыми, потом совсем пропали. На стекле остался только иней.
Темнота была полная. Потом в ней щёлкнуло, и зажёгся маленький белый круг. Фонарик Сэлы. Она держала его у колен, направив в пол, и свет растекался по капсуле.
Теперь никто не знал, сколько осталось.
Рада поймала себя на том, что смотрит в то место, где был экран. Будто цифры там всё ещё были.
Марк встал. Он двигался медленно, как под водой, и Рада сначала не поняла, куда. Потом поняла. К распределителю.
— Марк.
Он не обернулся. Его рука нашла крышку...
— Марк, что ты делаешь?
— Переставлю. Неправильно стоит. Надо по-другому.
— Как по-другому?
— По-другому.
Рада встала и схватила его за руку. Над запястьем, крепко. Он дёрнул. Она не отпустила. Он дёрнул сильнее и потерял равновесие. Марк повалился боком, на подлокотник, потом на пол. Ударился плечом. Маска стукнулась о переборку.
Ян вскочил. Вдвоём с Радой они подняли Марка за плечи и усадили в кресло. Он не сопротивлялся. Сидел, держался за подлокотники, и дыхание у него было громкое.
— Марк, — сказала Рада. — Посмотри на меня.
Он посмотрел. Через визор, сквозь иней.
— Я не знаю, что хотел сделать, — сказал он. — Нет, правда. Я не знаю.
— Ничего, Марк. Сиди.
Он сидел. Ян сел рядом, на пол. Рада осталась стоять, держась за поручень. Голова у неё была тяжёлая.
Несколько секунд никто ничего не говорил. Все дышали. Все слышали, как дышат остальные.
Потом Рада спросила:
— Сэла. Как ты?
Сэла не ответила.
— Сэла!
— Да, — сказала Сэла. С опозданием. Тихо.
Рада повернулась. Сэла сидела у своего кресла, на полу. Фонарик лежал у неё на коленях. Свет падал вниз. Руки лежали неподвижно.
— Сэла, скажи что-нибудь.
Сэла подняла голову. Медленно. Как будто это требовало раздумья.
— Всё хорошо.
Ян встал. Он взял фонарик с её колен, Сэла не сопротивлялась, и посветил ей в лицо. Визор был в инее полосой, от скулы наискосок. Глаза полузакрыты.
Ян перевёл фонарик на распределитель, потом на вентили по очереди. Риска на четвёртом вентиле стояла почти у нуля, на минимуме. Ниже, чем все остальные. Ниже, чем ставил Марк.
— Сэла, — сказал Ян. — Ты убавила.
Сэла не ответила.
— Когда? Когда свет погас?
— Так правильно, — сказала она. Еле слышно. — У моей маски утечка. Я беру больше. Значит, мне надо меньше. Так поровну.
— Сэла...
Её голова качнулась вперёд. Плавно, как у человека, который засыпает в транспорте. Потом ещё. Ян успел подставить руку и поймать её.
Она не двигалась.
— Сэла!
Первым был Марк. Рада не видела, как он встал. Он просто оказался у распределителя, и его пальцы, которые минуту назад не слушались, нашли четвёртый вентиль сразу. Он выкрутил его вверх. До упора. Потом нашёл свой и убавил. До первой риски.
Шипение в кабине стало громче.
Рада подошла к распределителю и убавила свой. Ни одного слова.
Ян сидел на полу, держа голову Сэлы обеими руками. Держал ровно, чтобы маска не съехала, чтобы линия подачи не пережалась. Он смотрел на неё и ничего не говорил.
Никто больше не спрашивал, кому дышать.
Рада взяла микрофон. Руки у неё были холодные и тяжёлые. Кнопку пришлось нажать дважды.
— Рен.
Шорох.
— Рен. Вызывает капсула два.
— Рен. Слышу.
— Сэла без сознания. — Она остановилась. Нужно было вдохнуть. Вдох был короткий. — Мы не знаем, сколько ещё продержимся. Экран погас. Цифр нет. Мы не знаем.
Эфир шуршал. Где-то далеко звучал гул тяжёлой машины, едущей через снежный буран.
— Рен, — сказала Рада. — Пожалуйста.
Пауза.
— Вижу ваш маяк.
Рен отпустил кнопку.
Маяк он видел. Не на экране, глазами. Далеко впереди, за последним гребнем, в просвете бури мигала маленькая янтарная точка. Мигнула, пропала, мигнула снова. Сквозь снег она казалась живой.
«ЗАПАС ХОДА: 4 КМ.»
«ДО ЦЕЛИ: 5 КМ.»
Рен посмотрел на эти две строки. Посмотрел на точку.
Он выключил фары. Сразу стало темно, совсем, и точка впереди стала ярче. Выключил обогрев стёкол. Выключил связь с кораблём. Выключил подсветку приборов, оставил только одну строку.
Остался реактор, гудящий на одной ноте, и яркая точка впереди.
Рен натянул воротник выше. Сжал руль и поехал на свет.
Последний вдох
Последний километр шёл под уклон.
Капсула лежала в низине, и гребень, за которым мигал маяк, оказался её краем. Ровер перевалил через него и пошёл вниз сам, почти без тяги. Рен держал руль и не трогал рычаг. Цифра на единственной строке, которую он оставил, перестала падать. Постояла. Упала ещё на одну.
«ЗАПАС ХОДА: 0,8 КМ.»
Маяк был уже не точкой. Он мигал на высоте человеческого роста, на мачте, торчащей из сугроба. Под мачтой лежало что-то длинное и тёмное, наполовину в снегу. Корпус капсулы. Нос ушёл в наст, корма приподнята. Иней на нём был толстый, как шерсть.
Рен остановил ровер в десяти метрах.
Он отстегнулся, надел кислородную маску, закинул на плечо крюк лебёдки, взял в руку кислородный баллон и вышел.
Ветер ударил в бок. Рен пригнулся и пошёл к капсуле, держась за трос, который разматывался за спиной.
Люк был в боковой стене, у кормы. Рен нашёл его по скобе: она торчала из инея, единственное, что торчало. Он сбил иней кулаком. Люк был на месте. Только сидел криво. Корпус повело при ударе, и рама люка деформировалась.
Рен взялся за рукоять аварийного открытия и потянул. Рукоять подалась на сантиметр.
Он постучал по корпусу. Три раза. Подождал. Изнутри ничего не было слышно. Ветер.
Он зацепил крюк лебёдки за скобу. Пошёл обратно к роверу по тросу, медленно, не отпуская.
В кабине он сел, взялся за рычаг лебёдки и посмотрел на заряд. Цифры больше не было. Был красный значок и пустая шкала.
Рен включил лебёдку.
Трос натянулся. Ровер просел на задних колёсах, потом подался вперёд, к капсуле, на полметра. Трос гудел, как струна.
Люк заклинило.
Рен дал задний ход. Ровер упёрся колёсами и потянул на остатке заряда. Где-то в капсуле треснуло. Громко, сухо, как ломается лёд на реке.
Люк приоткрылся. Не целиком, наполовину. Повис на одной петле так, что в щель между ним и рамой мог пройти человек.
Лебёдка замолчала, реактор отключился. Стало очень тихо. Только ветер шумел.
Рен посмотрел на тёмную панель. Потом вышел.
Он протиснулся в щель боком. Внутри было темно. Только маленький белый круг на полу. Фонарик, выпавший из чьих-то рук.
Рен поднял его.
Четверо. Неподвижные, в масках с белыми визорами. Белыми от инея, лиц не видно. Один в кресле, обмякший. Одна стоит, держась за поручень, не шевелится. Двое на полу.
— Вы живы? — прокричал Рен. — Слышите?
Та, что у поручня, качнулась.
— Слышу, — медленно сказала она.
Тот, что в кресле, поднял руку. Тот, что на полу, поднял голову.
Четвёртая не двигалась.
Рен опустился на колени у Сэлы. Ян держал её голову и смотрел на него снизу, сквозь иней.
— Она дышит? — спросил Ян. — Я не понимаю. Я не понимаю, дышит она или нет.
Рен не ответил. Он стянул перчатку, приложил пальцы к шее Сэлы, под ремешок маски. Пульса не было.
Он отстегнул её маску. Ремешок с пластырем, с фамилией. И Рен увидел трещину на правой стороне.
Он надел ей принесённую из модуля маску. Подключил к баллону. Открыл вентиль до упора.
Сэла не дышала.
Рада оторвалась от поручня. Не сразу. Сначала одна рука, потом другая. Она сделала шаг, второй, и опустилась на пол рядом с Реном. Тяжело, как падают, а не садятся.
— Что делать? — спросила она.
— Держи маску, — сказал Рен. — Плотно.
Рада положила ладони на маску.
— Не отпускай, — сказал Рен.
Он наклонился над Сэлой. Расстегнул ворот её комбинезона. Положил ладони ей на грудь и надавил. Раз. Два. Ещё. Медленно, ровно, по счёту.
Шипение подачи.
Ян держит голову. Рада прижимает маску. Марк в кресле, его не видно, только слышно, как он дышит.
Рен давил. Считал. И снова давил.
Под ладонями что-то дрогнуло. Слабо, едва. Рен остановился.
Сэла вдохнула.
Коротко. Неглубоко. Потом выдохнула, и маска изнутри запотела. Маленькое белое пятно на пластике.
Потом ещё раз.
Рада не отпускала маску. Руки у неё дрожали.
— Дышит, — сказал Ян.
— Дышит, — сказал Рен.
Он вытер руку о колено. Посмотрел на Раду.
— Держи. Пока не перенесём.
Он вынес их в два захода.
Сначала Сэлу. Баллон на ремне через плечо, Сэла на руках. Вторую маску с того же баллона он надел Раде. Шланг был короткий.
— Придётся идти рядом и очень осторожно, — сказал Рен.
Рада взялась одной рукой за трос, другой прижала маску Сэлы.
Ян и Марк остались в капсуле.
— Ждите, — сказал Рен.
Ветер ударил сразу и потянул от троса. Рен шёл мелкими шагами, касаясь троса плечом. Рада рядом.
В модуле Рен уложил Сэлу на нижнюю койку и переключил её маску на стационарную линию. Рада села на пол рядом.
Рен снял со стены второй баллон и вышел.
Ян сидел на полу капсулы. Марк в кресле, голова на груди.
— Ян, по тросу, впереди, — сказал Рен. — Держись двумя руками. Марк со мной.
Марк шёл, но ноги переставлялись с трудом. Рен держал его за пояс комбинезона. Впереди Ян перехватывал трос, останавливался и шёл снова.
На полпути Марк встал. Обернулся к капсуле, к маяку над ней. Что-то сказал, но никто не расслышал.
Рен обхватил его крепче и повёл дальше.
У ровера Ян ухватился за ручку и не смог подняться. Рен затащил обоих, уложил, подключил к линии.
Рада сидела на полу. Рука лежала на маске Сэлы.
Он закрыл дверь модуля. Внутри было не так холодно, как снаружи: у модуля было автономное питание и обогрев.
Рен сел в кабину. Пустая панель. Шеврон над стеклом не качался. Висел неподвижно, левым краем вниз.
Рен нажал пуск.
Реактор щёлкнул. Загудел, низко, на одной ноте. Нота поплыла вниз и оборвалась.
Он подождал. Посчитал до тридцати. Нажал снова.
Щелчок. Гул. Тише, чем в первый раз. Обрыв.
Из модуля, через переборку, было слышно, как кто-то кашляет. Ян. Потом стихло.
Рен положил руку на панель. Ладонь без перчатки. Металл был холодный, обжигающе. Рука оставила на нём тёмный след.
— Давай, — сказал он.
Посчитал до шестидесяти. Нажал.
Щелчок. Гул. Нота пошла вниз. Остановилась. Повисла. Пошла вверх.
Рен не дышал.
Нота дошла до середины и встала. Ровно. Без натуги. Гул прошёл по корпусу, по сиденью, по рукам на руле. Шеврон под потолком качнулся.
На панели загорелся один огонёк. Потом второй. Потом строка:
«РЕАКТОР: РАБОТАЕТ.»
Рен выдохнул в воротник и перевёл реактор на полную мощность, к самому пределу.
Потом включил связь.
— Рен, — вызывал напарник. — Рен, ответь. Рен.
— Слышу.
Пауза. Длинная.
— Сколько? — спросил напарник.
— Четверо, — сказал Рен. — Все живы. Одна тяжёлая.
Шорох. Что-то, похожее на выдох. Может, просто помехи.
— Едем обратно, — сказал Рен. — Готовь медблок.
— Понял.
Он отпустил кнопку. Посмотрел на маяк капсулы: тот всё ещё мигал, теперь сзади, над пустой капсулой. Посмотрел на заряд: заряд рос, медленно, по делению.
Он развернул ровер и пошёл вверх, по собственной колее, к гребню.
Когда можно дышать
Сначала был свет.
Белый, мягкий, ровный. Он шёл откуда-то сверху.
Сэла лежала и смотрела вверх. Потолок. Белый. Стены тоже белые. Где-то сбоку тихо попискивал медицинский монитор в такт сердцебиению. Её сердцебиению.
Она попробовала вдохнуть глубже.
Грудь отозвалась болью. Тупой, широкой, под рёбрами. Сэла замерла. Подождала. Вдохнула ещё раз, осторожно, вполовину.
Она подняла руку к лицу. Медленно, рука была тяжёлая. Нащупала щёку. Скулу. Губы. Маски не было.
Потом она повернула голову.
У стены, на стуле, сидел человек. Немолодой, но и не старый. Небритый. Глаза закрыты, но он не спал: спящие так не сидят. Правая рука лежала на колене, перевязанная от запястья до пальцев.
Сэла видела его в первый раз, но знала, кто это.
Он открыл глаза. Посмотрел на неё. Ничего не сказал.
— Остальные?.. — спросила Сэла. Голос вышел хриплый, чужой.
— Живы.
Она закрыла глаза.
Монитор пищал. Где-то за стеной прошли шаги, кто-то засмеялся, дверь закрылась. Сэла лежала и слушала, и не считала. Ни своих вдохов, ни чужих.
Когда она снова открыла глаза, стул у стены был пуст.
Они пришли на следующий день. Все трое.
Рада вошла первой. В форме, но без нашивок, волосы собраны. Ян за ней, с пакетом. Марк последним. Остановился у двери и дальше не пошёл.
— Привет, — сказала Сэла.
— Привет, — ответила Рада.
Рада помолчала. Потом взяла Сэлу за руку.
— Сэла. Я хотела сказать. Спасибо тебе за...
— Не надо.
— Нет, послушай. Ты там...
— Рада. — Сэла сжала её пальцы. Сил было мало, но сжала. — Не надо. Никому. Ни тебе, ни Марку, ни Яну. Никто там не должен извиняться за то, что боялся умереть.
Она помолчала.
— Мне тоже.
Рада ничего не ответила. Только руку не отпустила.
Марк у двери сказал, не поднимая глаз:
— Я до сих пор просыпаюсь.
Все повернулись к нему.
— От шипения, — сказал он. — Подача. Сплю, и мне кажется, шипит. Просыпаюсь и слушаю. А там вентиляция. Или вообще ничего.
— Пройдёт, — сказала Сэла.
— Ты-то откуда знаешь?
— Я врач.
Ян достал из пакета что-то, завёрнутое в салфетку.
— Вот, — сказал он. — Тебе.
Сэла развернула.
Ремешок. Серый, растрёпанный на конце, с пряжкой. На нём, у края, пластырь. На пластыре маркером, крупно: НУР.
— Маску списали, — сказал Ян. — Трещина. Её сразу в утиль. А это я забрал. Подумал...
Он не договорил, что подумал.
Сэла держала ремешок. Пластырь отклеился с одного угла. Буквы чуть поплыли, маркер был плохой.
— Ян, — сказала она. — Ты украл казённое имущество.
— Списанное.
— Всё равно украл.
Ян засмеялся. Потом Рада. Потом Марк у двери, коротко, в кулак. Сэла засмеялась тоже.
А потом смех кончился. Не оборвался, а перешёл во что-то другое. Рада сидела, держа Сэлу за руку, и плечи у неё вздрагивали. Ян стоял у окна, отвернувшись.
Сэла держала ремешок и плакала, не стесняясь своих чувств.
Рен вошёл, когда всё уже стихло.
Он стоял в дверях. Перевязанная рука, куртка службы, под глазами мешки. Посмотрел на всех четверых. Кивнул.
Ян первым шагнул к нему.
— Вы... — Он запнулся. — Вы герой. Вы правда. Я хотел сказать.
Рен покачал головой.
— Я просто спасатель.
— Но...
— Спасатель, — сказал Рен. И всё.
Он постоял ещё. Посмотрел на ремешок в руках у Сэлы. На пластырь с фамилией. Задержал взгляд, как будто запоминал. Потом повернулся к двери.
— Матвей.
Он остановился.
Сэла приподнялась на локте.
— Вы ведь могли не успеть.
Рен посмотрел на неё.
— Мог.
Пауза. Только писк монитора.
— Это проверяется только на месте, — сказал он.
И вышел.
К вечеру все ушли. Сэла лежала и смотрела в окно. Окно было большое, во всю стену, и за ним была ночь космоса. Та же, что и миллионы лет назад. Чёрная, бездонная, безразличная. В ней ничего не изменилось. Звёзды были там же, где обычно.
На стекле не было инея.
Сэла смотрела. Где-то далеко, на краю окна, медленно шла светящаяся точка. Корабль. Чей, куда, зачем, она не знала. Точка шла ровно, не торопясь, и через минуту ушла из вида.
Ремешок лежал у неё на груди. Она держала его пальцами.
Потом вдохнула.
Глубоко. До конца, до самой боли под рёбрами.
Воздух не кончился.